АВТОР БОРИС

Яков, я выбираю стихотворение, которое помню и люблю больше 30 лет – оно называется сейчас «Смерть юнкера».

И тот, чьим именем судья
Судил его еще недавно,
Встал перед ним в шинели рваной,
Затвор
спокойно
отводя.

Я прекрасно помню, как не мог ответить на Ваш вопрос об имени, чьим судил судья, и Вы мне подсказали: именем народа.

И он увидел над собою
Простое, в оспинах, лицо.
И вспомнил он тот перстень тонкий,
Щепоть, крестящую мундир ...

И запрокинувшийся мир
Неспешно
перешел
в потемки.

Опять же, по Вашим тогдашним словам, щепоть, крестящая мундир, была не материнская, стало быть, любимой девушки, если речь идёт о мальчике-юнкере.
А вот представитель народа:

– Постой! На что ему кольцо?
А мы пока живем с тобою ...

Первая строка с малограмотным «на что», резко прерывающая отрешённую, заторможенную речь убиваемого, точна. Но вторая кажется странной и неубедительной.
Хладнокровный палач и мародёр выглядит в ней чуть ли не философом, мыслителем, способным к обобщениям.
«А мы пока живём с тобою» или «Ведь мы пока живём с тобою» (сохранившееся в моей памяти) – будто вложены ему в рот только что убитым. Ни Вам, писавшему это в 1970, ни мне, слушавшему стихи через 9 лет, не показалась дикой строка, уравнивающая палача и жертву: великолепная иллюстрация всемогущества советской пропаганды.

Ещё один частный, но важный момент. В стихотворении 3 пары отличных рифм (судья - отводя, недавно - рваной, тонкий - потёмки(!)). Две пары грамматических рифм, которые, несмотря на примитивность, встроены в стих и не портят его (кольцо - лицо, мундир - мир). Но рифма «тобою-собою», к тому же включающая «проблемную» строку, стих уродует. Я где-то читал, что рифмовка – самая интимная часть стихотворения, т.е. автор именно в рифмах проявляет себя максимально откровенно. С этой точки зрения, рифма «тобою-собою» - словесный стриптиз, которому нет оправдания.

Вместо «А/Ведь мы пока живём с тобою» нужна строка, с мясом разрывающая советскую пуповину(мне пришли в голову «Его и без кольца зароют/зароем» или «Ведь всё одно сейчас зароют/зароем»), я вставил эти варианты для иллюстрации своей мысли.

Итак, из 12 строчек, написанных 40 лет назад, 11 строк живут и сегодня. Одна строка, слабая и двусмысленная изначально, нуждается в замене.

Ещё два момента – эпиграф и название. Проблема эпиграфа в том, что он гораздо слабее Ваших стихов. Я почти не знаком с творчеством Эпштейна-Голодного, помню разве что песни своего детства («голова обвязана, кровь на рукаве»). Ещё помню у Светлова («Не правда, братишки Голодный и Ясный») и смеляковское:

«Не был я ведущим или модным / без меня дискуссия идёт.
Михаил Семёнович Голодный / против сложной формы восстаёт».

Но насколько понимаю, его дарование несоизмеримо с дарованием Светлова, Смелякова, Кирсанова, талант которых перерос их «советскость», прорвал её. Голодный остался внутри «Софьи Власьевны». Даже его убийство, увы, ничего не меняет. По-моему, гораздо уместнее в качестве эпиграфа была бы строка «На той единственной гражданской» из единственного советского стихотворения Окуджавы.

Название тоже кажется мне мельче, грубее стихотворения. Я помнил Ваши строки с 1979 года – и представлял себя офицера, прошедшего мировую войну, которого провожала на неё жена и дала мужу перстень-талисман перед посадкой в поезд («Петербургское небо мутилось дождём / На войну уходил эшелон»). В стихах нет никакого намёка на возраст погибшего. Его не должно быть и в названии.

Почему не «Расстрел»? Да, есть «Расстрел» у Набокова, но название не обязано быть оригинальным.

Яков - БОРИСУ

Яков, я выбираю стихотворение, которое помню и люблю больше 30 лет – оно называется сейчас «Смерть юнкера».

И тот, чьим именем судья
Судил его еще недавно,
Встал перед ним в шинели рваной,
Затвор
спокойно
отводя.

Я прекрасно помню, как не мог ответить на Ваш вопрос об имени, чьим судил судья, и Вы мне подсказали: именем народа.

И он увидел над собою
Простое, в оспинах, лицо.

И вспомнил он тот перстень тонкий,
Щепоть, крестящую мундир...
И запрокинувшийся мир
Неспешно
перешел
в потемки.

Опять же, по Вашим тогдашним словам, щепоть, крестящая мундир, была не материнская, стало быть, любимой девушки, если речь идёт о мальчике-юнкере.

Борис, спасибо за проделанную работу. Теперь – комментарий к комментарию. Как говорят, в порядке поступления.
Не могу сразу не отметить, что память у вас удивительная: я-то, когда писал, представлял, конечно, материнскую руку, но… с кем не бывает, писал же один поэт: «То, что было не со мной, помню».

"А вот представитель народа:

– Постой! На что ему кольцо?
А мы пока живем с тобою...

Первая строка с малограмотным «на что», резко прерывающая отрешённую, заторможенную речь убиваемого, точна".

Стоп!«Речь убиваемого»?! Здесь, показалось, память подводит меня: наверное, там есть еще строфа, в которой умирающий, как в театре, под занавес, произносит эту самую «речь»? На всякий случай, нашел своего юнкера, посмотрел: лежит, как убитый, – еще видит и слышит, но уже не говорит, даже прерывисто, даже отрешенно, даже заторможено – не говорит, как в рот воды набрал. Ладно, думаю, это его проблемы, но какой молодец, как живо все себе представляет – буквально, я бы сказал, воскрешает моего юнкера - воистину, живая литература!
Так обрадовался, что чуть не пропустил «на что», малограмотно обозванное автором малограмотным, хотя это вполне грамотное просторечие, характерное для живого русского языка.
Простим это комментатору – он не филолог, и знать этого не должен.
Дальше интересней.

"Но вторая кажется странной и неубедительной.
Хладнокровный палач и мародёр выглядит в ней чуть ли не философом, мыслителем, способным к обобщениям.
«А мы пока живём с тобою» или «Ведь мы пока живём с тобою» (сохранившееся в моей памяти) – будто вложены ему в рот только что убитым.
Ни Вам, писавшему это в 1970, ни мне, слушавшему стихи через 9 лет, не показалось дикой строка, уравнивающая палача и жертву: великолепная иллюстрация всемогущества советской пропаганды".

Снова сбой памяти, на этот раз творчески заменившей «А» на «ведь»? Нет, на этот раз дело обстоит значительно хуже: дело не в памяти, а в том, что автор, пишущий «по понятиям», просто не понял того, что стоит за словами, и – больше – стиха в целом.
«А» противопоставляло их, пока живых, ему, еще живому. «Ведь» смикшировало противопоставление (хотя смысл, идея - нерв стиха именно в противопоставлении) и заменило его логическим обоснованием (такова сама семантическая природа понятия «ведь», в отличие от семантической же природы «А»). Тем самым комментатор, выступивший в роли соавтора, не только решительно сместил акценты, но и привнес своим логическим, обосновывающим «ведь» нечто свое: «палач и мародер» то ли уговаривает своего напарника, то ли заговаривает свою совесть – короче, пытается обосновать то, что для них не требует обоснования.
Выступив в роли соавтора, комментатор внес в свой сценарий некоторую странность: во-первых, оказывается, убитый все же говорил, но, поскольку сам не мог, вложил свои слова в рот своему убийце, во-вторых, следуя той же логике, он, уравняв в своем воображении палачей и жертву, тут же приписал это «уравнение» автору («Ни Вам, писавшему это в 1970, ни мне, слушавшему стихи через 9 лет, не показалось…», тем самым уравняв себя с автором, и, войдя в критический раж, не щадя живота своего, сделал обоих великолепной иллюстрацией всемогущества советской пропаганды.
«Далеко нас октавы завели». Что ж, не критик, не литературовед, не публицист, простим ему эту попытку выступить в новой роли – как говорится, первый блин – комом. Простим и почитаем дальше.
/продолжение следует/

Теперь он уже пробует себя в новой роли – ученого стиховеда, скажем, Гаспарова.

«Ещё один частный, но важный момент. В стихотворении 3 пары отличных рифм (судья – отводя, недавно – рваной, тонкий – потёмки(!)). Две пары грамматических рифм, которые, несмотря на примитивность, встроены в стих и не портят его (кольцо – лицо, мундир – мир). Но рифма «тобою – собою», к тому же включающая «проблемную» строку, стих уродует. Я где-то читал, что рифмовка – самая интимная часть стихотворения, т.е. автор именно в рифмах проявляет себя максимально откровенно. С этой точки зрения, рифма «тобою – собою» – словесный стриптиз, которому нет оправдания».

Ну, что-то где-то читал, ну, чего-то где-то не понял, да взял и коснулся интимных частей – неофит, что с него взять. Так что оставим это его будущему, как говорится, на вырост, тем более, что об интимных частях не принято говорить на людях.

Дальше – опять уже знакомый курбет: комментатор с высоты своего литературоведческого опыта представил, что мы поменялись местами: он – это я, а я – это он семидесятых. И потому, приписав себе голос еще живого (помните?), продолжает:

«Вместо «А/Ведь мы пока живём с тобою» нужна строка, с мясом разрывающая советскую пуповину (мне пришли в голову «Его и без кольца зароют/зароем» или «Ведь всё одно сейчас зароют/зароем»), я вставил эти варианты для иллюстрации своей мысли».

И, снисходительно, похлопывая по плечу, подводит итог:
«Итак, из 12 строчек, написанных 40 лет назад, 11 строк живут и сегодня. Одна строка, слабая и двусмысленная изначально, нуждается в замене».

Ну, спасибо – оценил! Может даже, дал бы первое место на каком-нибудь конкурсе, например, «Золотое долгожительство». Так нет, напрасно музыка играла, напрасно фраер танцевал?

/продолжение следует/

«Ещё два момента – эпиграф и название".

Здесь голос снова меняется – теперь это голос академика, эрудита, например, Гаспарова, рассматривающего ПРОБЛЕМУ ЭПИГРАФА.
«Проблема эпиграфа в том, что он гораздо слабее Ваших стихов".

Спасибо за высокую оценку, но, простите, не понял: это его, эпиграфа, проблема, моя или Ваша?

«Я почти не знаком с творчеством Эпштейна-Голодного, помню разве что песни своего детства («голова обвязана, кровь на рукаве»). Ещё помню у Светлова («Не правда, братишки, Голодный и Ясный») и смеляковское: «Не был я ведущим или модным / без меня дискуссия идёт. Михаил Семёнович Голодный / против сложной формы восстаёт».
Но насколько понимаю, его дарование несоизмеримо с дарованием Светлова, Смелякова, Кирсанова, талант которых перерос их «советскость», прорвал её. Голодный остался внутри «Софьи Власьевны».

То есть, профессор, если я вас правильно понял, нужно взять в эпиграф кого-то в литературной иерархии рангом повыше и без «советскости», например, БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ (кстати, и проблематике стиха в самую масть: ведь речь идет о жизни и смерти)? Ах, простите, этот талант не перерос советскости, а не дорос до нее (может, здесь тоже лучше «ведь», профессор?).

«Даже его убийство, увы, ничего не меняет. По-моему, гораздо уместнее в качестве эпиграфа была бы строка «На той единственной гражданской» из единственного советского стихотворения Окуджавы».

Осмелюсь возразить: не уместнее, поскольку, как писал тот же Окуджава, прорвавший советскость, «Ах, это, братцы, о другом».

Но не докричишься – академик, не обращая внимания, продолжает: «Название тоже кажется мне мельче, грубее стихотворения. Я помнил Ваши строки с 1979 года – и представлял себе офицера, прошедшего мировую войну, которого провожала на неё жена и дала мужу перстень-талисман перед посадкой в поезд».

То есть, как я понял, названия тоже должны подчиняться литературной иерархии, во всяком случае, должны быть не мельче самого произведения. Не могу сказать «виноват!», поскольку я закончил филфак в начале пятидесятых, а (ведь?) это, по видимому, теоретическое открытие нового времени (не Гаспарова ли – у Лотмана такого еще не было).
Что ж до того, что Вы представляли офицера, то это, как говорится, Ваши проблемы.

Ну, все?
Так нет:(«Петербургское небо мутилось дождём / На войну уходил эшелон»). В стихах нет никакого намёка на возраст погибшего. Его не должно быть и в названии. Почему не «Расстрел»? Да, есть «Расстрел» у Набокова, но название не обязано быть оригинальным.

Хотя, милейший, вы, согласно открытому вами уравнению (назовем его уравнением Бориса, приписали к моему стиху строку Блока, сожалею, но и с вашим соображением по поводу названий не могу согласиться.
Дело в том, что «намек» есть, хоть его и не должно быть, – в названии. Можно бы, конечно, и «Расстрел», но что делать, если другой читатель тоже возьмет да и представит себе офицера или даже генерала,если вам угодно с точки зрения табеля о рангах, а мне до зарезу нужен был именно юнкер.
Вот, кажется, и выход нашел! Может быть, исправить так:
И тот, чьим именем судья
К расстрелу – юнкера недавно…

Здесь и Ваш расстрел, и мой юнкер. Думаю, вам понравится – консенсус нынче в моде.
С приветом!

Борис, понимаю, что могло тебя так взорвать: всего лишь читатель пытается ОБЪЯСНИТЬ АВТОРУ, что ему (кому: читателю или автору?) мешает. "Причем, по просьбе автора", то есть, если я правильно понял, автор попросил (в личной переписке): "Объясни мне, ради бога, что мне (тебе) мешает "в симпатичном стихотворении", а он, вместо благодарности, сам стал в позицию критика!
Что же касаемо рифмы "тобой-собой", то я же оставил понимание этого феномена тебе на вырост.
Непонятно, почему мой ответ, в котором я рассмотрел все (за исключением одного) пункты твоего "объяснения", противопоставив им свою точку зрения, были восприняты тобой как "отповедь", продиктованная негодованием и яростью. Объяснить это я могу только непривычкой к критике и исчезающей культурой спора по существу.
С приветом!