Пахло революцией!

Роберт Рождественский

Нас мало. Нас может  быть четверо...

И все-таки нас  большинство.

Андрей Вознесенский

Их  было трое, выходцев из Литературного  института имени Горького – Белла Ахмадулина, Евгений Евтушенко и Роберт Рождественский. Потом к ним присоединился четвертый – выходец из архитектурного Андрей Вознесенский.

Ах, как прекрасно и головокружительно  начиналась их молодость! Воистину было в них нечто мушкетерское. Разве что шпагу каждому заменяло перо. И какие славные удары наносили они клевретам сурового пастыря, тридцать лет правившего страной с твердостью, которой мог позавидовать сам великий кардинал!

Вы, которые объявили войну космополитизму, вам:

Мне говорят: «Послушайте, упрямиться чего вам?

Пришла  пора исправить ошибки отцов.

Перемените  имя. Станьте Родионом,

Или же Романом в конце  концов...»

Мне шепчут: «Имя Роберт пахнет иностранщиной...»

А я усмехаюсь на эти слова...

Роберт  Рождественский

Вы, которые отгородились от мира железным занавесом, вам:

Границы мне мешают...Мне  неловко

не  знать Буэнос-Айреса, Нью-Йорка.

Хочу  шататься, сколько  надо, Лондоном,

со  всеми говорить –  пускай на ломанном.

Евгений Евтушенко

Вы, сделавшие искусство однообразным, как казармы, вам:

Хочу  искусства разного, как я!

Мне близки и Есенин и  Уитмен.

Евгений Евтушенко

Вы, из мещанского лицемерия опустившие над постелью полог молчания, объявившие физиологию вне закона, поставившие ее перед судом парткомов, вам:

Наряд мой боярский

Скинут на кровать.

Мне хорошо бояться

тебя  поцеловать.

Громко  стулья ставятся

рядом, за стеной...

Что-то дальше станется

с тобою и со мной?..

Белла Ахмадулина

Ты  говорила шепотом:

«А  что потом, а что  потом?»

Постель была расстелена.

И ты была растеряна.

Евгений Евтушенко

И ты в прозрачной юбочке,

Юна, бела,

Дрожишь, как будто рюмочка

На  краешке стола.

Андрей  Вознесенский

Да  что это! Вы, прячущиеся за прописными моралями: «Любовь – не вздохи на скамейке и не прогулки при луне», разве вы могли себе позволить  не ухаживать, но водиться, не с девушками, но с девками, на которых «вся дактилоскопия малаховских ребят»? Разве вы могли позволить себе такое:

Играла  девка на гармошке.

Она была пьяна слегка.

или такое:

Вдруг выругалась. «Поздно».

И – сумку теребя:

«Ушел последний поезд.

Можно – у тебя?

Не  бойся, не безденежна.

Я, парень, заплачу.

Только  ты без этого –  страшно спать  хочу».

...Ловко  пробку выбила

и, прислонясь к стене,

сказала: «Парень, выпьем.

Конфеточки  при мне.

Работаю я в «Балчуге».

Клиенты – будь здоров!

Писатели  и банщики,

включая докторов.

На  славу учит «Балчуг».

Ругаюсь – высший шик.

Ушла  из меня баба.

Стала, как мужик».

Евгений Евтушенко

Да  господи, разве вам об этом: о пьющих, курящих, матом гнущих девках, которые и не ночевали в ваших благопристойных стихах, в созданной в них (в вас) стране, где, как писал когда-то (позволял себе писать) Роберт Рождественский, «очень чистенький райком комсомола ровно в шесть кончает дела»?!

И вы, спрятавшись в подворотнях, с  ужасом шептали (по привычке говорить и жить шепотом): «Уже и райком комсомола тронули. Что же это будет?».

А они, эти хулиганы, на которых не нашлось ваших дружинников (не было их еще), или мушкетеры, на которых  не нашлось гвардейцев кардинала (не было их уже), все больше и больше распоясывались.

Еще недавно вы спорили о допустимости «маяковских» рифм в поэме Горностаева  «Кремлевские звезды» и большинством голосов демократично решили: что  позволено Юпитеру, то не позволено  быку.

А они плевали на ваше демократическое  решение. Они опрокинули вашу рифму, вашу добропорядочную, освященную традициями рифму, заголивши ее, как площадную девку, и стали рифмовать: «за полночь – за плечи», «возьмешься – невозможно», и даже: «настурции – настырные».

Вы  улюлюкали: «Формализм!», вы устроили «культурную  революцию» против «формалистов», вы казнили их китайскими казнями, вы изжили их, как «переверзевшину», «богдановщину», «пильняковщину» и «деборинские ошибки». И вдруг – жив курилка! А вот вам:

Меня  пугают формализмом.

Как вы от жизни далеки,

Пропахнувшие  формалином

И фимиамом знатоки!

Роберт  Рождественский

А такого не хотите?

В одном вагоне –  четыре гармони,

Четыре  черта в одном  вагоне.

Четыре  чуба, четыре пряжки,

Четыре,

Четыре,

Четыре  пляски!

Андрей  Вознесенский

Да  бог уж с ними, с формальными  вывертами всякими – основ бы не трогали. Так нет, тронули.

Сколько сил потратили, насаждая государственный  антисемитизм! Сколько людей повыбили от Михоэлса до Переца Маркиша! Сколько  собраний и чисток провели, чтобы создать незримую черту оседлости! Из сил выбились, но создали. Создали? А вот вам – в морду, в печень, в пах – «Бабий яр»! (Эх, хотел процитировать, да в избранных произведениях Евтушенко, в двухтомнике образца 1975 года не нашел – выскребли уже. Или сам выскреб, как ошибку молодости?).

Да  что там евреи! Самый добропорядочный нынче из четверых – Роберт Рождественский – на самое святое замахнулся! «Товарищ революция! Неужто ты обманута?». Ишь, куда хватил! Правда, вопрос – не ответ, но все же...Что ж это, господи, что дальше-то будет? Ведь совсем все разнесут в клочья. Караул!!! Революция!!!

Ошиблись  обыватели от литературы и государства. Ошиблись благонамеренные и неблагонамеренные читатели. У страха и надежды глаза велики. Не было это революцией. Может быть, и могло быть, да не стало. А стало фрондой. Гора родила мышь.

...Под  овации в Политехническом кончились  «Три мушкетера». История, взяв  на себя роль Дюма, села за  продолжение.